Суббота, 24.06.2017, 08:11

Приветствую Вас Гость | RSS
Мой сайт
ГлавнаяРегистрацияВход
Меню сайта

Категории каталога
Мои статьи [28]
магия [35]
все о магии
Магия Красоты [12]
Магия Красоты
психология [35]
психология влияния... прежде всего, на себя
Здоровье. [10]
рецепты, питание
Тайные общества [13]
Тайные общества
Духовное наследие [22]
Духовное наследие славян
Легенды, артефакты [10]
Легенды, артефакты
Любовная Магия [0]
Любовная Магия
Эротика и магия [3]
Эротика и магия
Практические советы в любой сфере [15]
Любовные обряды Заговор Приворот
черная магия [37]
Денежный Эгрегор-деньги-богатство [24]
Магия привлечения денег в жизнь. Как работать с эгрегором денег.
Руны, Рунная магия, [8]
Практическая рунология
Белая магия [0]
Белая магия
Разное [0]
Разное

Главная » Статьи » Духовное наследие

МИСТИКА МЕРКАВЫ И ЕВРЕЙСКИЙ ГНОСТИЦИЗМ----2

Всемогущество и верность Присносущего

Разумение и благословение Присносущего

Верховенство и величие Присносущего

Познание и речь Присносущего

Благолепие и пышность Присносущего

Совет и утверждение Присносущего

Блеск и сияние Присносущего

Благосклонность и милость Присносущего

Чистота и благость Присносущего

Единство и честь Присносущего

Венец и слава Присносущего

Наставление и любовь Присносущего

Царство и господство Присносущего

Украшение и неизменность Присносущего

Тайна и мудрость Присносущего

Мощь и кротость Присносущего

Блистание и чудо Присносущего

Справедливость и почитание Присносущего

Взывание и святость Присносущего

Ликование и благородство Присносущего

Песнопение и гимн Присносущего

Хвала и слава Присносущего.

Этот гимн на языке оригинала являет собой классический. образец литании, составленной в алфавитном порядке, литании, которая заполняет воображение истово молящегося блистательными образами, облаченными в великолепную форму. Смысл отдельных слов при этом не играет роли. Вот что пишет об этом Блох:

"Бога славословят не так, как псалмопевец, либо изображающий чудеса творения как доказательство величия и славы Творца, либо подчеркивающий элемент Божественного милосердия и руководства в истории Израиля, элемент, позволяющий оттенить мудрость и человеколюбие Промысла. Это просто вознесение хвалы Богу, и оно отличается таким многословием, как если бы существовала опасность того, что какой-либо причитающийся Богу почетный титул будет забыт"41.

Другой отрывок из гимна "Зохарариэлю, Адонаю, Богу Израиля" в "Больших Хехалот" гласит:42


Трон Его излучает сияние перед Ним, и чертог Его исполнен великолепия.

Величие Его пристало Ему, и слава Его украшает Его.

Слуги Его поют пред Ним и возглашают могущество чудес Его.

Ибо Он Царь царей и Владыка владык.

Его окружают вереницы корон, обступают ряды князей Блеска.

Мерцанием Своего луча обнимает Он небеса,

Его сияние струится от высот.

Бездны извергаются пламенами из Его уст,

И тело Его исходит искрами небосводов.

Почти все гимны из трактатов "Хехалот", в особенности те из них, чей текст сохранился без изменений, развертываясь, подвластны той же динамике, что и запущенный огромный маховик. В цикличном ритме они сменяют друг друга, и взывания к Богу переходят в крещендо великолепных и царственных атрибутов, каждый из которых акцентирует и усиливает звуковую силу мира. Монотонность ритма - почти для всех из них характерна четырехсловнаястихотворная строка - и нарастание звуковой силы заклинаний вызывают у молящихся душевное состояние, граничащее с экстазом. Существенную роль здесь играет повторение ключевого слова нуминозного кдуша, формулы троекратного освящения из Исайи (6:3), при произнесении которой экстаз мистика достигает кульминации: "Свят, свят, свят, Господь сил!" Трудно представить себе более неопровержимое доказательство неодолимого воздействия, производимого идеей Царства Божьего на сознание этих мистиков. "Святость" Бога, которую они пытаются перефразировать, лежит по ту сторону от какого-либо морального смысла и представляет собой лишь славу Его Царства. Посредством различных форм молитвы, известной под именем кдуша, эта идея "святости" Бога стала интегральной частью общей еврейской литургии и наложила на нее свой отпечаток.

Но вопреки последнему обстоятельству, "полилогия", или многословие мистиков, эти высокопарные потуги уловить отблеск Божественного величия и сохранить его в форме гимна, находятся в разительном контрасте с идеями, которыми уже в талмудическую эпоху руководствовались в своем взгляде на молитву великие законоучители. Талмудисты считали такое пустословие чуждым иудаизму, и в Талмуде обнаруживается отрицательное отношение к чрезмерному рвению в молитве, подобно тому, как в Нагорной проповеди подвергается критике словоблудие язычников. Следующие отрывки из Талмуда воспринимаются как осуждение тенденций, отраженных в трактатах "Хехалот": "Чрезмерно восхваляющий Бога изводится из мира". Или: "В присутствии рабби Ханины некто подошел к амвону прочесть молитву. Он воскликнул: "Боже, Ты великий, сильный, грозный, могущественный, страшный, могучий, сущий и достохвальный!" Рабби Ханина дождался, когда он дошел до конца, и спросил у него: "Ты уже перестал славить своего Бога? Для чего все это? Это все равно, что превозносить Царя вселенной, имеющего мильоны золотых монет, за обладание одной серебряной монеткой".

Но противодействие этой восторженности и пустословию как явлениям, претящим классической простоте и рациональности основных молитв еврейской литургии, не привело ни к каким результатам. Свидетельством этому служат не только молитвы и гимны мистиков Меркавы, но и некоторые существенные элементы самой литургии, формировавшейся не без влияния движения иордей Меркава. Блох первым отметил, что коллективная молитва, в своей окончательной форме возникшая в позднеталмудическую и послеталмудическую эпоху, была компромиссом между этими двумя взаимоборствующими тенденциями. Некоторые из этих молитв гораздо более раннего происхождения, чем предполагал Блох, не обративший внимания на некоторые отрывки из Иерусалимского Талмуда и относивший любую молитву, в которой упоминались ангелы Меркавы, к послеталмудическому периоду43. Но так как мистическое направление иордей Меркава в целом возникло гораздо раньше, чем полагали Цунц, Грец и Блох, и могло существовать в Эрец-Исраэль уже в 4 веке, то это обстоятельство не противоречит нашей точке зрения.

В то же время гимны визионеров Меркавы, служащие предметом нашего рассмотрения, едва ли датируются более ранним периодом, чем 5 век; они продолжают традицию, проявившуюся уже в мистике Престола и в апокалипсической литературе периода Мишны. Апокалипсис Авраама, на связь которого с мистикой Меркавы указал также английский редактор этого трактата Д. Бокс, повествует о том, как патриарх, восходящий к Престолу, слышит голос, вещающий из среды небесного Огня, "подобный звуку многих вод, подобный шуму бушующего моря". Те же выражения употребляются в "Больших Хехалот" при описании возносимого Престолом славы своему Царю хвалебного гимна, "подобного звуку вод, низвергающихся потоками, подобного шуму волн океана, вздымаемых южным ветром". Этот же Апокалипсис содержит песнь, которой учит Авраама ангел, путеводительствующий его в его восхождении на небо. Это гимн, распеваемый ангелами, стоящими на страже Престола44. Несмотря на то, что подчас Богу приписываются те же атрибуты, что в греческих и раннехристианских молитвах, этот гимн уже носит знакомый нам нуминозный характер. Бога славословят как святое Существо, а также как верховного Владыку. Эти гимны, независимо от того, поют ли их ангелы или Израиль, характеризуются незаметным слиянием мотива поклонения Богу как Царю с магическим заклинанием адепта. Увенчание Бога короной - едва ли не единственный акт, посредством которого верующий может засвидетельствовать непреложность и истинность религиозного пути человека.

Эти гимны отличаются тем, что традиционный словарь иврита, отнюдь не страдающий скудостью в этой области, оказывается недостаточным для удовлетворения духовных потребностей мистика, стремящегося выразить в речи видение царского величия Бога. Эта недостаточность сказывается в обилии своеобразных и подчас причудливых оборотов и словосочетаний, являющихся иногда совершенно новыми словообразованиями. Все они носят выражен-но нуминозный характер, и их появление знаменует собой период интенсивного словотворчества, следы которого, начиная с 7 века, обнаруживаются в старейших классических произведениях палестинской синагогальной поэзии. Например, влияние литературы Меркавы ощущается уже в творчестве Эла-зара Калира, выдающегося мастера этой поэтической школы.

В какой мере гимн рассматривался в этих кругах в качестве праязыка, на котором творение обращается к своему Творцу, в какой мере, следовательно, они переняли пророческое видение искупленного мира, в котором все существа говорят гимнами, ясно из небольшого стихотворного трактата "Перек шира" ("Глава из песни творения"). В нем утверждается, что язык дарован всем существам с единственной целью: воспеть - словами Библии - хвалу своему Творцу. Этот трактат, вначале известный только мистикам, проник, преодолев яростное противодействие, мотивы которого не выяснены, в ежедневную литургию.

Резюмирую изложенное: казалось бы, внутренняя логика подводила визионеров Меркавы к мистической молитве, что не сопровождалось, однако, выработкой мистической теории молитвы. Быть может, справедливо видеть первый шаг на пути к этой теории в характерном преувеличении того значения, которое отводится молитве Израиля в Небесном царстве. Ангелам дозволяется только присоединиться к Израилю, поющему хвалу Богу. Один из них, Шмуиэль, "великий архонт", стоя у окна небесного, посредничает между Израилем, возносящим молитвы внизу, и обитателями седьмого неба, которым он передает эти молитвы.Ангел по имени Исраэль стоит в середине неба и управляет небесным хором с помощью призыва: "Бог есть Царь, Бог был Царем, Бог вечно пребудет Царем". Но как ни велико в глазах визионера Меркавы, изливающего свое сердце в восторженных и спонтанных гимнах, значение молитвы, он не ищет в словах молитвы каких-либо тайн. Восхождение молящегося или его души еще не сменилось вознесением слов. Чистое слово, еще нерушимый призыв сохраняет свою самоценность: оно означает только то, что выражает. И неудивительно, что когда догорало пламя, из коего эти молитвы возносились горе, сонм душ, томящихся по минувшему, ворошил пепел, тщетно ища в нем отлетевший дух.


6

Мы видели, что Бог визионеров Меркавы - это Святой Царь, восстающий из неведомых миров и нисходящий через 955 небес к Престолу славы. Тайна этого Бога в Его явлении в качестве Творца вселенной служит одним из тех высших предметов эзотерического знания, которое раскрывается душе во время ее экстатического восхождения. Тайна эта равна по значению видению небесного мира, песнопению ангелов и строению Меркавы. В приведенном в "Больших Хехалот" отчете, который невольно стремишься соотнести с отрывком аналогичного содержания в конце 4-й книги Эзры, сообщается о том, что существовал даже обычай помещать писцов и стенографов по правую и левую руку от визионера, чтобы они записывали его экстатический рассказ о Престоле и его обитателях. Мистик, охваченный экстазом, возносится выше ангелов. Таков смысл отрывка, в котором речь идет о "Боге, недоступном для взоров Его созданий исокрытом от ангелов служения, но раскрывшем Себя рабби Акиве в видении Меркавы".

Это новое откровение, странное и отталкивающее, содержится в наиболее парадоксальном из всех этих трактатов, известном под названием "Шиур кома", буквально - "Размер тела" (подразумевается "тело" Бога)45. С момента появления "Шиур кома" его дерзкий и вызывающий антропоморфизм вызвал ожесточенное сопротивление всех чуждых мистике еврейских кругов. Напротив, все последующие поколения мистиков и каббалистов усматривали в сложном и темном языке этого трактата символ глубокого и всепроникающего духовного видения. Антагонизм был взаимным, ибо именно в вопросе отношения к антропоморфизму разошлись пути еврейской рационалистической теологии и еврейской мистики.

Фрагмент "Шиур кома", сохранившийся в нескольких текстах, изображает "тело" Творца, строго придерживаясь аналогии с телом возлюбленного, описываемого в пятой главе "Песни Песней", и характеризуя с помощью огромных чисел размеры каждого органа. Наряду с этим в нем приводятся непонятные нам тайные обозначения различных органов посредством букв и буквосочетаний. "Всякому, кто знает сокрытые от созданий размеры нашего Творца и славу Святого, да будет" Он благословен, уготована доля в грядущем мире". Рабби Ишмаэль и рабби Акива, два героя мистики Меркавы, фигурируют в качестве гарантов исполнения этого далеко идущего обещания "при условии, что эту Мишну будут читать каждый день"46.

Что на самом деле означают эти невероятные меры длины - неясно. Огромные числа не несут смысла или содержания, воспринимаемых умом или чувством, и невозможно посредством их явить в своем воображении "тело Шхины", описать которое они якобы предназначены. Напротив, если основываться на них, то любая попытка такого рода приведет к абсурду47. Единицы измерения космичны: высота "тела" Творца равняется 236 тысячам парасангов48, другая же традиция утверждает, что только высота подъема Его ступни измеряется тридцатью миллионами парасангов. Но "мера парасанга Бога составляет три мили, а в одной миле 10 тысяч локтей, а в локте три пяди Его пяди, а одна пядь заполняет собой весь мир, ибо сказано: Он, Кто измерил небо Своей пядью49". Поэтому ясно, что истинным назначением этих чисел не было указание на какие-либо конкретные меры длины. Выражало ли некогда соотношение цифр, ныне встречающихся в безнадежно перепутанном виде в текстах, какие-либо внутренние связи и гармонии, - вопрос, на который мы едва ли найдем ответ. Но "надмировое" и "нуминоз-ное" еще смутно просвечивают через эти отдающие кощунством числа и невероятные сочетания тайных имен. Святое величие Бога облачается в плоть и кровь в этих громадных числовых отношениях. Во всяком случае, идея Бога-Царя более приспособлена для такого символического выражения, чем идея Бога-Духа. Мы видим вновь, что царственный характер Божества и Его явления в мире, а не Его духовность привлекали внимание этих мистиков. Правда, иногда мы обнаруживаем парадоксальный переход к духовному. Совершенно неожиданно в середине "Шиур кома" мы читаем: "Лик Его подобен зрелищу двух скул, и те подобны образу духа и форме души, и ни одно создание не может узнать Его. Тело Его подобно хризолиту. Свет Его бесконечным потоком льется из тьмы. Его окружают облака и туман, и все князья ангелов и серафимов - словно пустой кувшин пред Ним. Посему нам не дана никакая мера, но лишь тайные имена раскрыты нам"50.

В сочинениях гностиков 2 и 4 веков и в некоторых греческих и коптских текстах, проникнутых духом мистического спиритуализма, встречаются аналогичные мистические антропоморфизмы при описании "тела Отца" или "тела Истины". Гастер указал на значение подобных антропоморфизмов, определяемых многими учеными как каббалистические, в сочинениях гностика Маркоса (2 век), антропоморфизмов не менее причудливых и темных, чем те, что приводятся в "Шиур кома"51.

Эта форма спекуляции, вероятно, зародилась в среде мистиков-еретиков, близких к тому, чтобы отпасть от иудаизма. В какой-то момент эта группа или школа слилась с "раввинистическим" гностицизмом, развиваемым мистиками Меркавы, то есть с формой еврейского гностицизма, пытавшегося сохранить верность галахической традиции. Теперь неизбежно возникает вопрос: чьи физические размеры составляют предмет этих фантастических описаний? Пророк Иехезкель увидел на троне Меркавы "подобие человека" (Иехезкель 1:26). Не представляется ли возможным, что мистики, в чьей среде появился "Шиур кома", отождествляли эту фигуру с "предвечным человеком" тогдашней иранской спекулятивной мысли, вошедшим таким путем в мир еврейской мистики? Сделав еще один шаг вперед, мы можем задаться новым вопросом: не существовало ли - по крайней мере среди мистиков Мер-кавы, которым мы обязаны сохранением трактата "Шиур кома", - убеждения в коренном различии между внешним обликом Бога-Творца, Демиурга, то есть одного из Его аспектов, и Его неопределимой сущностью? Ведь именно "предвечный человек" именуется в трактате "Шиур кома" иецер брешит, то есть "творец вселенной" - обозначение, исполненное смысла и явно неслучайное. Известно, что антиеврейски настроенные гностики 2-3 веков проводили четкое разграничение между неведомым, "чуждым", благим Богом и Творцом, которого они отождествляли с Богом Израиля. Возможно, что "Шиур кома" отражает попытку придать новую направленность этому широко распространенному на Ближнем Востоке представлению путем постулирования некоторой гармонии между Творцом и "истинным" Богом. Так как дуализм гностиков был неприемлем для евреев, то Демиург становится - посредством мистического перевоплощения его в человека - явлением Бога на Престоле славы, одновременно зримым и, в силу Своей трансцендентной природы, не могущим принять реального, зримого облика.

Если такое толкование правильно, то оправдано утверждение, что "Шиур кома" подразумевает не действительные "размеры" Божественного существа, а размеры его материального явления. Только так следует понимать оригинальные тексты. Уже "Малые Хехалот" интерпретируют антропоморфизм "Шиур кома" как символ "сокрытой Славы". В частности, рабби Акива утверждает: "Он, Кто все может, подобен нам, но больше чего бы то ни было, и Слава Его сокрыта от нас"52. Это понятие сокрытой Божьей славы - объект многих теософских умозрений - почти тождественно термину, используемому для обозначения предмета их глубочайшего поклонения представителями мишнаитской мистики Меркавы, в частности историческим рабби Акивой. Достаточно только сравнить этот отрывок с уже приводившимся отрывком из "Шиур кома": "Всякому, кто знает размеры нашего Творца и Славу Святого, да будет Он благословен..." Это выражение шивхо шел ха-кадош барух ху означает не только славословие - в этом контексте это не имело бы смысла, - но славу додза, ибо "слава", шева - эквивалент арамейского слова шувха. Речь идет не о восхвалении Бога, а о видении Его Славы. Впоследствии, когда понятие "Слава Божья" стало отождествляться с понятием Шхины, "Алфавит рабби Акивы" подчеркнуто указывает на "тело Шхины", как на предмет "Шиур кома". Использование этого термина свидетельствует о том, что его авторы имели в виду не сущность Божества, а лишь размеры его явления.

Уже в старейших текстах "Хехалот" встречается такого рода спекуляция из "Шиур кома", и ее можно отнести к самым ранним элементам еврейского гностицизма. Гипотеза, выдвинутая Грецем, что эта спекуляция возникла гораздо позже под влиянием мусульманских антропоморфических тенденций, совершенно ошибочна, и онавводила в заблуждение ученых вплоть до нашего времени. Если имеется внешнее влияние, то это влияние евреев на мусульман, а не наоборот. Подтверждение последнему мы находим у арабского доксографа Шахрастани - правда, свидетеля не вполне надежного. Еще менее обоснованно предположение Блоха о том, что "Шиур кома" с его преувеличениями и сухой рассудочностью (!) рассчитан на школьников53. Курьезное стремление некоторых представителей еврейской науки в 19 веке относиться к глубоко мифическим и мистическим упоминаниям Бога как к случайным замечаниям, сделанным в назидание детям, служит, несомненно, одним из наиболее замечательных примеров ложно направленной критики и неспособности понять характер религиозных феноменов, порожденных этой эпохой.

7

"Шиур кома" - не единственный предмет видения мистиков этого толка. Имеются и другие. Несомненно, что часть их возникла в совершенно других кругах, чем "Шиур кома", но они более или менее тесно переплелись с последним предметом, когда эти различные тенденции кристаллизовались в классической литературе "Хехалот". С точки зрения позднейшего поколения мистиков Меркавы, они представляли собой в целом нечто однородное. Наиболее значительным из отклонений от главного потока является мистика Метатрона. Она развивается вокруг личности Эноха, который, прожив жизнь благочестивца, был вознесен, если верить легенде, в первые ангелы и стал сар ха-паним (буквально - князь Божественного лика, или Божественного присутствия).

"Бог взял меня из среды пламени потопа и на стремительных крыльях Шхины умчал к высочайшему небосводу и привел в большие чертоги на вершинах седьмого небосвода Аработ, где высились Престол Шхины и Меркава, пребывали воинства гнева и силы ярости, шинаним огня и серафим молнии, и Он поставил меня там, дабы я каждый день служил Престолу славы.

Этот Энох, чья плоть обратилась в пламя, вены - в огонь, ресницы - в зарницы молний, глазные яблоки - в пылающие факелы, и кого Бог посадил на Престол рядом с Престолом славы, получил после этого небесного преображения имя Метатрон.

Видения небесного странника Эноха, как они описываются в эфиопской и славянской книгах Эноха, в книге Эноха мистиков Меркавы приводятся в отчетах Метатрона рабби Ишмаэлю о метаморфозе, происшедшей с ним, и об иерархическом чине ангелов и сфере Престола. Невозможно не разглядеть в этой мистике Эноха последовательной линии развития. Более того, еврейская книга Эноха не является единственным звеном, соединяющим легенду об Энохе с позднейшей еврейской мистикой. Некоторые из древнейших мифических мотивов можно обнаружить не в этой книге, а в необычайно интересном с точки зрения мифографии тексте магического содержания "Хавдала рабби Акивы", сохранившемся в нескольких еще не публиковавшихся манускриптах56. Напротив, в "Больших Хехалот" Метатрон упоминается только однажды в главе, относящейся к позднейшему пласту; в ранних главах он вообще не упоминается57 .

Не раньше начала 2 века н.э. вознесенный в ангелы патриарх Энох отождествляется с ангелом Яхоэ-лем, или Иоэлем, являвшимся видной и подчас центральной фигурой в старейших документах мистики Престола и в апокалипсисах. Наиболее существенные черты этого ангела переносятся на Метатрона. Яхоэль также стоит на первом месте в различных списках "Семидесяти имен Метатрона", составленных в эпоху гаонов 7-11 веков. В Вавилонском Талмуде имя "Метатрон" приводится только три раза. Важнейшие из этих упоминаний, если предположить, что в них речь идет о Метатроне, лишены какого бы то ни было смысла58. В этом отрывке имеется ссылка на традицию начала 4 века, утверждающую, что Метатрон - это ангел, о котором сказано в Исходе 23:20 и далее: "Блюди себя пред лицем Его... ибо Имя Мое в Нем". Это место становится понятным, когда мы обнаруживаем в 10 главе неоднократно упоминавшегося Апокалипсиса Авраама, что такое толкование относится к ангелу Яхоэлю, глаголющему Аврааму: "Я наречен Яхоэлем... сила, благодаря несказуемому имени, пребывает во мне". То, что имя Яхоэль заключает в себе имя Бога, очевидно. "Яхо" - это сокращенная форма тетраграмматона Яхве, особенно часто встречающаяся в текстах, проникнутых духом иудейско-эллинистического синкретизма. Яхоэль упоминается в еврейской гностической литературе как "Малый Яхо" - обозначение, проникшее уже во 2 столетии в нееврейскую гностическую литературу, но также сохраненное мистиками Меркавы как возвышеннейшее прозвище Метатрона, прозвище, в представлении непосвященных граничащее со святотатством. Также предположение, высказанное в упомянутом отрывке из Талмуда, о том, что стих в Исходе 24:1 "Взойди к Господу ("Яхве")" подразумевает Метатрона, содержит завуалированное признание последнего "Малым Яхо", которым он открыто провозглашается в позднейших текстах59.

Можно привести еще один пример поразительной живучести в еврейской мистической литературе древних традиций, часто продолжающих существовать в ее потаенных закоулках. В Апокалипсисе Авраама Яхоэль фигурирует в качестве духовного наставника патриарха, которому он объясняет, подобно Метатрону в трактатах "Хехалот", тайны мира Престола и Страшного Суда. Авраам предстает здесь как прообраз неофита, посвящаемого в тайну, каким он выступает и в конце "Сефер-иецира" ("Книги творения") - неизвестно к какому периоду относящегося документа, характера которого я намерен коснуться в конце этой главы. В Апокалипсисе мы читаем о посвящении его в тайны Меркавы подобно тому, как в "Сефер-иецира" ему позволяют проникнуть в тайны ее космогонической спекуляции. Удивительно читать в манускрипте 12 века, чей автор был выходцем из немецко-еврейской среды, что Яхоэль был наставником Авраама и научил его всей Торе. Тот же самый документ подчеркнуто упоминает Яхоэля как ангела, который, как указывается в приведенном отрывке из Талмуда, приглашает Моисея взойти на небо. Таким образом, традиция, связываемая с его именем, продолжалась

еще в средневековой литературе.

В отличие от имени Яхоэль, смысл имени Метатрон совершенно темен. Предпринимались многочисленные попытки выяснить этимологию слова. Наиболее широко принято то толкование, что "Метатрон" - это сокращение слова метатрониос, "стоящий подле Престола (Бога)", или "занимающий трон рядом с Божьим Престолом". Престол действительно упоминается в позднейшей (еврейской) книге Эноха, но нет ни малейшего намека на то, что автор ее видел какую-либо связь между именем архонта и его троном. Все эти этимологические толкования сомнительны, и их ученый рационализм оказывается несостоятельным. В греческом языке нет слова метатрониос, и весьма маловероятно, чтобы это греческое выражение было образовано или придумано евреями. В талмудической литературе слово тронос никогда не употребляется вместо своего еврейского эквивалента. Напротив, удвоение "т" и окончание "рон" встречаются во всех мистических именах в этих текстах. Оба эти явления наблюдаются в таких именах, как Зохарариэль Адирирон. Надо также иметь в виду, что "он" и "рон" могли быть устойчивыми и типическими компонентами тайных имен, а не смысловыми слогами. Вполне возможно, что слово "Метатрон" было избрано для чисто символического употребления и представляет собой одно из бесчисленных тайных имен, которыми изобилуют тексты "Хехалот", так же как писания гностиков и магические папирусы. Имя Метатрон, первоначально, видимо, служившее одним из синонимов имени Яхоэль в качестве vox mystica, со временем полностью заменило его. Кстати, интересно, что правописание слова в старейших цитатах и рукописях - [мэм-йуд-тав-тав-рэйш-вав-нун]: обстоятельство, обычно упускаемое из виду. Из этого следует, что слово произносилось как "Митатрон", а не как "Метатрон". Для передачи греческой буквы ипсилон в слове мета не было никакой необходимости в букве иод.


В мире ангелов, описываемом подчас с большой художественной силой в еврейской книге Эноха периода Меркавы, Метатрон всегда занимает необычайно высокое положение. Тем не менее, из классических произведений школы Меркавы нельзя вынести заключения, что он уподобляется явлению Славы на Престоле. Во всей этой литературе существо, обозначаемое именем Метатрон или каким-нибудь другим именем, занимает положение высочайшего из всех творений, но обладатель Престола из "Шиур кома" - это сам Создатель. Не предпринималось ни одной попытки преодолеть эту пропасть: сказанное об отношении к Богу мистика, сохраняющего в состоянии экстаза чувство дистанции, справедливо и в отношении высшей экзальтации самого князя ангелов. Последний именуется также Анафиэлем, в соответствии с другой, независимой традицией, нашедшей свое отражение в "Больших Хехалот"; качества, которыми наделяется этот ангел, не оставляют сомнения в том, что Анафиэль - не просто еше одно имя Метатрона, но имя другой фигуры, которая в глазах некоторых мистиков сохраняла это высочайшее положение.

8

Некоторые тексты содержат кодификацию мистики Престола, буйно расцветшей в среде визионеров Меркавы, и уточняют перечни возникающих в связи с этим проблем. Они не все относятся к одному и тому же периоду. Предметы видения, которые кажутся занимающими видное место в одном тексте, даже не упоминаются в другом. Одна такая кодификация чистой мистики Престола содержится, например, в кратком трактате "Хехалот", восходящем к 8 веку. В нем фантастическое изображение предметов, первоначально действительно воспринятых, но затем в основном переосмысленных в чисто назидательных целях, приняло поистине причудливые размеры.

Более сжатый и сдержанный отчет об основных предметах видения мистиков Меркавы, основывающийся, по-видимому, на одном трактате "Хехалот", можно найти в мидраше к Притчам Соломоновым60. В нем также рабби Ишмаэль фигурирует в качестве носителя эзотерической традиции. Он перечисляет вопросы, с которыми Бог обратится к знатокам Торы в Судный День. Это испытание венчают следующие вопросы, относящиеся к эзотерической доктрине: "Если пред Ним предстает некто, сведущий в Талмуде, Святой, да будет Он благословен, речет ему: "Сын Мой, ты изучал Талмуд, но почему ты не занялся затем Престольной Колесницей и не созерцал Моего великолепия? Ибо во всем Моем творении нет для Меня большего удовольствия, чем то, которое Я испытываю в час, когда ученые сидят, изучая Тору, и, отведя от нее свой взор, видят и обозревают и рассматривают в помышлениях своих следующие вопросы: каково положение Престола Моей славы? Для чего служит его первая ножка? вторая ножка? третья и четвертая? Каково положение хашмал, явленного Иехезкелю в его видениях? Сколько ликов принимает он в продолжение часа и какой стороне он служит? Каково положение молнии небесной? сколько сияющих ликов зримы меж ее раменами и какой стороне она служит? И что больше всего этого: огненный поток под Престолом Моей славы, словно жернов. Сколько мостов перекинуто через него, какое расстояние отделяет один мост от другого? И если Я перехожу по мосту, то по какому? По какому мосту идут офанним (чин ангелов), по какому галгалим (другой чин ангелов)? Еще больше всего этого: какое положение занимаю Я от головы до пят? Как велик размер Моей ладони и пальцев на Моей ноге? Еще больше всего этого: каково положение Престола Моей славы, и какой стороне он служит каждый день недели? И разве не в том Мое величие, Моя слава и Мое благодеяние, чтобы дети мои узнали Мое великолепие посредством этих размеров? И об этом Давид сказал: "Как велики дела Твои, Господи!"

Из этого отрывка следует, что все эти вопросы служили предметом систематического обсуждения, хотя некоторые из них даже не упоминались в сохранившихся текстах. Например, имеется несколько ярких описаний мостов в сфере Меркавы, но в "Больших Хехалот" и книге Эноха эта тема не затрагивалась.

Одним из наиболее важных предметов, описываемых Метатроном рабби Ишмаэлю, является космическое покрывало или занавесь перед Престолом, скрывающая от сонма ангелов Славу Божью. Идея такого покрывала восходит, по-видимому, к глубокой старине. Она встречается уже в отрывках из Агга-ды, относящихся ко 2 веку. О занавесях и мирах света эонов упоминается и в коптском сочинении "Пистис София", автор которого принадлежал к гностическому направлению. Эта космическая занавесь, как она описывается в книге Эноха, заключает в себе образы всех вещей, которые со дня творения как бы пребывают в небесной сфере. Все поколения и все человеческие жизни и деяния вплетены в эту занавесь: тот, кто видит ее, проникает в то жевремя в тайну мессианского Избавления, ибо так же, как течение истории, - борения конца дней и деяния Мессии предвечно реальны и зримы в ней. Это сочетание знания, относящегося к Меркаве и хехалот, с видением мессианского конца, следовательно, с апокалиптикой и эсхатологией, имеет очень древнюю традицию. Оно пронизывает Апокалипсис Авраама и книгу Эноха, как и различные трактаты "Хехалот", написанные четыре или пять столетий спустя. Все они содержат разнообразные описания конца мира и исчисления срока, назначенного для Избавления. В "Больших Хехалот" содержится отрывок, в котором суть видения Меркавы суммируется в вопросе: "Когда узрит он Божественное величие? Когда услышит он о наступлении срока Избавления? Когда увидит он то, что никто не видел?"61Между прочим, в представлении этих мистиков, то, что ныне подлежит сфере тайного знания, в мессианский век станет всеобщим достоянием. Престол и покоящаяся на нем Слава "должны быть раскрыты тотчас всем обитателям земли"62. Вместе с тем непонятные ныне причины заповедей Торы будут тогда раскрыты и разъяснены.

Можно с уверенностью утверждать, что своего рода апокалипсическая ностальгия была одной из наиболее могущественных движущих сил в мистике Меркавы. К исторической действительности эти мистики относятся еще более подчеркнуто отрицательно, чем их современники, еврейские теологи-аггадисты. Удушливая атмосфера того времени, начавшиеся с 4 века преследования евреев церковью направили религиозные интересы мистиков в сторону высшего мира Меркавы. От исторического мира мистик обращается к предысторическому этапу творения, в видении которого он ищет утешения, или к послеисторическому миру Избавления. К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении источники не проливают света на социальную среду, взрастившую основателей и вождей движения. Как я отметил в начале этой главы, те очень искусно сохраняли свою анонимность.

9

В противоположность той тесной связи, которая существует между мистикой Престола и апокалиптикой, связь между эсхатологией и космогонией - учением о конце всего сущего и учением о начале всего сущего - не столь прочна и органична, по крайней мере, если судить по дошедшим до нас произведениям. В этом отношении мистика Меркавы отличается не только от нееврейских форм гностицизма, но и от более поздней каббалы, в которой между эсхатологией и космогонией поддерживалось теснейшее единение. Более того, сравнительно скудные сведения об этом предмете из области умозрений маасе брешит носят скорее космологический, чем космогонический характер, то есть в центре внимания находится, насколько мы можем судить, порядок в космосе, а не драма его созидания, занимающая очень видное место в мифологии гностицизма. Достаточно только прочесть "Барайту о сотворении мира", содержащую несколько фрагментов, датируемых этим периодом, хотяи в сравнительно поздней редакции, связь которых с мистикой Меркавы несомненна, чтобы осознать различие между спекуляцией Меркавы и самим гностицизмом. Причина ясна: сфера Божественной "полноты", плерома гностиков, которая развертывается драматически в последовательной смене эонов, находится в прямой связи с проблемой сотворения и космогонии, тогда как в глазах визионеров Меркавы, заменяющих плерому и зоны миром Престола, эта проблема совершенно лишена значения. Ингредиенты мира Престола - хашмал, хайот, офанним, серафим и т.д. - не могут больше интерпретироваться как элементы космогонической драмы: единственным связующим звеном между этой сферой и проблемой творения была, как мы видели, идея космической занавеси. Здесь мы имеем один из существеннейших элементов различия между мистикой Меркавы и каббалой. Последняя отличается возрождением интереса к чисто космогонической спекуляции, по своему духу довольно часто совершенно гностической. В более ранней литературе - разумеется, не выходящей за пределы фазы, представленной "Хехалот", - теоретические вопросы не ставились. Дух этой литературы - описательный, не спекулятивный, и это особенно верно в отношении лучших образцов этого жанра. Тем не менее, возможно, что первая фаза ее была спекулятивной, а известный отрывок из Мишны, запрещающий спрашивать: "Что вверху и что внизу? Что было и что будет?", - представляет теоретическую спекуляцию на манер гностиков, стремящихся к "знанию того, чем мы были и чем мы стали, где мы были или куда нас поместили, куда мы поспешаем или от чего нас избавили"63.

Существует неопровержимое доказательство того, что в определенных кругах еврейских гностиков, пытавшихся оставаться в рамках религиозной общины, которая исповедовала раввинистический иудаизм, не давали заглохнуть гностической спекуляции и родственному ей полумифическому образу мыслей. Следы таких идей в аггадической литературе немногочисленны, но их можно обнаружить. Например, известно изречение вавилонского законоучителя 3 века н.э. Рава: "Десятью качествами был сотворен мир:мудростью, вниманием, знанием, силой, зовом, могуществом, справедливостью, правом, любовью и состраданием"64. Или следующее упоминание семи ипостасей, родственных общим идеям, часто встречающихся в названиях эонов гностиков: "Семь миддот действуют перед Престолом славы: мудрость, право и справедливость, любовь и милосердие, истина и мир". Для этой формы спекуляции миддот являются тем, чем зоны и архонты были в представлении гностиков, то есть гипостазированными атрибутами Бога.

Гораздо большее значение имеют следы умозрений по поводу эонов, обнаруживаемые в старейшем каббалистическом тексте, в изданной в Провансе весьма темной и тяжеловесной "Сефер-ха-бахир". Этот л

Категория: Духовное наследие | Добавил: morana (02.09.2009)
Просмотров: 846 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0


Copyright MyCorp © 2017Сайт управляется системой uCoz